Николай Гоголь: “Моя бедная душа”

История болезни Николая Васильевича Гоголя привлекала внимание многих исследователей жизни и творчества великого писателя. Предлагаем вашему вниманию фрагмент из неоконченного труда выдающегося российского психиатра Дмитрия Мелехова “Проблемы духовной жизни и психиатрии”. Доктор Мелехов предлагает рассматривать болезнь и смерть Н.В. Гоголя как своего рода несчастный случай. Врачи, лечившие писателя, не могли правильно диагностировать его болезнь (к тому времени еще не описанную в психиатрии) и потому оказались неспособны квалифицированно помочь пациенту. Положение усугубил своим вмешательством духовник Гоголя, трактовавший происходившее с ним с позиций духовно-мистических. Автор труда делает попытку вторгнуться в сферы, ранее недоступные психиатрии, которая долгие годы рассматривала религиозный опыт как определенную симптоматику. Вывод Мелехова — верующий больной нуждается в помощи и врача, и духовника одновременно — может показаться многим психиатрам неожиданным, хотя священники уже стали появляться в палатах душевнобольных.Николай Гоголь

Трактовка болезни Гоголя до сих пор остается предметом дискуссии: маниакально-депрессивный психоз или приступообразная шизофрения, на первых порах протекающая в форме аффективных приступов.

Первый приступ болезни Гоголь переносит в 1840 году в Риме. Он сознает, что находится в необычайном, болезненном состоянии и пишет в письмах о тяжести в груди, давлении, дотоле не испытанном, об остановившемся пищеварении (что типично для депрессии), о “болезненной тоске, которой нет основания”. “Солнце, небо — все мне неприятно. Моя бедная душа: ей здесь нет приюта. Я теперь гожусь больше для монастыря, чем для жизни светской”.

Противоположные состояния отражены в нескольких письмах 1841 г. К Аксакову, 5 марта: “Да, друг мой! Я глубоко счастлив… я слышу и знаю дивные минуты. Создание чудное творится и совершается в душе моей”. К Аксакову, 13 марта: “…труд мой велик, мой подвиг спасителен”. К Данилевскому, 7 июля: “О, верь словам моим. Властью высшей облечено отныне мое слово”. К Языкову, 23 октября: “У меня на душе хорошо и свежо”.

Аксаков потом пишет об этих периодах: “Гоголь… впадал в противный тон самоуверенного наставника”. В состоянии патологической экзальтации появлялись мысли о его особом назначении. В первых поступках еще сохранялась оценка своего состояния и поведения. Гоголь знал эти периоды возбуждения, наступавшие при выходе из депрессии, когда он не вполне владел своими чувствами и волей. Так, в “Выбранных местах из переписки с друзьями” он писал о. Матфею, что выпустил эту книгу “слишком скоро после своего болезненного состояния, когда ни нервы, ни голова не пришли еще в нормальный порядок”. В 1842 г., когда снова был приступ депрессии, он пишет Прокоповичу: “Мной овладела моя обыкновенная (уже обыкновенная. Прим. авт) периодическая болезнь, во время которой я остаюсь почти в неподвижном состоянии в комнате, иногда в продолжение 2-3 недель… Голова моя одеревенела. Разорваны последние узы, связывающие меня со светом. Нет выше звания монаха”.

В 1846 г. состояние настолько тяжелое, что повеситься или утопиться кажется ему единственным выходом… “Молитесь, друг мой, да не оставит меня Бог в минуты невыносимой скорби и уныния” (письмо Языкову).

В 1848 г. перед поездкой в Палестину письма еще отражают сопротивление и борьбу с наступающим приступом болезни. Он рассылает близким составленную им молитву с просьбой вспоминать его и молиться о нем по этой записке “сверх того, что находится в общих молебнах”. “Душу же его исполни благодатных мыслей во все время дороги его. Удали от него духа колебания, духа помыслов мятежных и волнуемых, духа суеверия, пустых примет и малодушных предчувствий, ничтожного духа робости и боязни” (22 января, письмо Шереметевой из Неаполя).

Приступы учащаются и становятся тяжелее. 1849 г., Жуковскому: “Что это со мной? Старость или временное оцепенение сил? Или в самом деле 42 года для меня старость? Отчего, зачем на меня нашло такое оцепенение, этого я не могу понять. Если бы Вы знали, какие со мной странные происходят перевороты, как сильно все растерзано внутри меня. Боже, сколько я пережил, сколько перестрадал”.

Последний приступ болезни (декабрь 1851 — февраль 1852), в котором Гоголь погиб, протекал на фоне нарастающего аффекта с бредовыми идеями самообвинения и гибели, с прогрессирующим истощением и полным отказом от пищи. Известно, что двое суток он провел перед иконами на коленях без еды и питья.

Слуга обращается к друзьям, так как опасается за его жизнь. 11-12 февраля Гоголь сжигает все рукописи 2-го тома “Мертвых душ”. С этой ночи он 10 дней лежит в напряженной позе в постели, ни с кем не говорит до самой смерти (вследствие бурно нарастающего истощения). Даже при отсутствии истории болезни и компетентного врачебного описания из потрясающих по наблюдательности и художественной точности самоописаний ясно следующее: Гоголь страдал аффективно-бредовым психозом с кататоническими симптомами и приступообразным течением. Он знал о своей, ставшей “обыкновенной”, периодической болезни и боролся с ней с помощью друзей и духовника о. Матфея. Описания этой болезни в психиатрической литературе не было, оно впервые появилось в 1854 г., уже после смерти Гоголя.

Поведение врачей и духовника в отношении его болезненного состояния было ошибочным. При таких заболеваниях обязанность духовника вовремя распознать корни депрессии и мании, вовремя рекомендовать обратиться за помощью к врачу и помочь бороться с унынием, с греховными мыслями о самоубийстве, с безнадежностью, тоской, которая “производит смерть”. Во время экзальтации помочь бороться с горделивыми мыслями, переоценкой своих возможностей;

В религиозных переживаниях Гоголя были, особенно в первых приступах, элементы борьбы с болезнью, сопротивления, молитвенное призывание помощи Божией… В дальнейших приступах, и особенно в последнем, было уже полное господство бреда греховности, самоуничижения, потеря веры в возможность прощения, то есть все то, что психологами религии расценивается как “ложная мистика”, продиктованная болезнью;

Отсутствие истории болезни, описаний состояний больного между приступами и, наконец, недоступность для изучения творчества Гоголя в последние 10 лет его жизни не оставляют места для дискуссий о диагнозе (циркулярный психоз или рецидивирующая циркулярная шизофрения). В пользу последнего диагноза говорят бредовые и кататонические проявления во время приступов, отсутствие подлинных светлых промежутков после частых, почти ежегодных приступов, изменения личности, утрата творческой свободы и жизнерадостного, искрящегося юмором гения, свойственного Гоголю до болезни.

Все это позволяет утверждать, что в ходе болезни нарастали шизофренические изменения личности, выходящие за рамки только ослабления и одряхления, которые иногда наблюдаются у больных циркулярным психозом в более пожилом возрасте. При отказе от пищи и прогрессирующем истощении врачи применяли с лечебной целью пиявки, кровопускания, мушки, рвотные средства вместо укрепляющего лечения, искусственного питания и т.п. Духовник не понимал, что имеет дело с далеко не обычным покаянием, “печалью о грехах”, которая в общей диалектике здорового покаяния заканчивается радостью прощения и возвращением в дом Отца…

У Гоголя была депрессия витальная, от природных биологических процессов, “по естеству”, печаль не та, которая от Бога, “которая производит неизменное покаяние ко спасению”, а “печаль мирская, которая производит смерть” (по ап. Павлу). Поэтому вместо ободрения и призыва к самопроверке, вместо разъяснения больному, что он впал в болезнь естественного биологического происхождения, что эту болезнь надо принять и с терпением перенести, как человек переносит тиф или воспаление легких, духовник советовал бросить все и идти в монастырь. Во время последнего приступа он привел Гоголя в ужас угрозами загробной кары, так что Гоголь прервал его словами: “Довольно! Оставьте! Не могу больше слушать! Слишком страшно!”, а потом просил у него извинения за то, что “оскорбил его” (по письму Плетнева Жуковскому).

смерть Гоголя

Болезнь и смерть Гоголя — типичный случай, когда врачи еще не умели распознать заболевания, духовник не знал биологических законов развития болезни, толковал его односторонне, духовно-мистически, а не в аспекте единства биологического, психологического и духовного.

Таковы результаты недостаточной компетентности врачебного и, позволим себе сказать, духовного диагноза. Избежать ошибки в таких случаях можно только объединенными усилиями врача и духовника: верующий больной нуждается в помощи их обоих.

 


Метки: болезни, внимание, голова, депрессия, психоз, смерть

Comments are closed.